Неточные совпадения
— Здесь и мозг России, и широкое
сердце ее, — покрикивал он, указывая рукой в окно,
к стеклам которого плотно
прижалась сырая темнота осеннего вечера.
Он роется в памяти и смутно дорывается, что держала его когда-то мать, и он,
прижавшись щекой
к ее груди, следил, как она перебирала пальцами клавиши, как носились плачущие или резвые звуки, слышал, как билось у ней в груди
сердце.
Через две минуты она кончила, потом крепко
прижалась щекой
к его груди, около самого
сердца, и откусила нитку. Леонтий онемел на месте и стоял растерянный, глядя на нее изумленными глазами.
— Ты плачешь, матушка!.. — сквозь слезы лепетала,
прижимаясь к Манефе, Фленушка. — Вот какая я злая, вот какая я нехорошая!.. Огорчила матушку, до слез довела… Прости меня, глупую!.. Прости, неразумную!.. Полно же, матушка, полно!.. Утоли
сердце, успокой себя… Не стану больше глупых речей заводить, никогда из воли твоей я не выйду… Вечно буду в твоем послушанье. Что ни прикажешь, все сделаю по-твоему…
Когда тут, в купе, взгляды наши встретились, душевные силы оставили нас обоих, я обнял ее, она
прижалась лицом
к моей груди, и слезы потекли из глаз; целуя ее лицо, плечи, руки, мокрые от слез, — о, как мы были с ней несчастны! — я признался ей в своей любви, и со жгучей болью в
сердце я понял, как не нужно, мелко и как обманчиво было все то, что нам мешало любить.
О нет, Мизгирь, не страхом
Полна душа моя. Какая прелесть
В речах твоих! Какая смелость взора!
Высокого чела отважный вид
И гордая осанка привлекают,
Манят
к тебе. У сильного — опоры,
У храброго — защиты ищет
сердцеСтыдливое и робкое. С любовью
Снегурочки трепещущая грудь
К твоей груди
прижмется.
Положит меня, бывало, на колени
к себе, ищет ловкими пальцами в голове, говорит, говорит, — а я
прижмусь ко груди, слушаю —
сердце её бьётся, молчу, не дышу, замер, и — самое это счастливое время около матери, в руках у ней вплоть её телу, ты свою мать помнишь?
Вместо ответа, Семеныч привлек
к себе бойкую девушку и поцеловал прямо в губы. Марья вся дрожала,
прижавшись к нему плечом. Это был первый мужской поцелуй, горячим лучом ожививший ее завядшее девичье
сердце. Она, впрочем, сейчас же опомнилась, помогла спуститься дорогому гостю с крутой лестницы и проводила до ворот. Машинист, разлакомившись легкой победой, хотел еще раз обнять ее, но Марья кокетливо увернулась и только погрозила пальцем.
Илья охватил у колена огромную ногу кузнеца и крепко
прижался к ней грудью. Должно быть, Савёл ощутил трепет маленького
сердца, задыхавшегося от его ласки: он положил на голову Ильи тяжёлую руку, помолчал немножко и густо молвил...
Сердце перевернулось в Литвинове. Ирина сильнее прежнего
прижималась к нему всем своим молодым и гибким телом. Он нагнулся
к ее душистым рассыпанным волосам и, в опьянении благодарности и восторга, едва дерзал ласкать их рукой, едва касался до них губами.
А ему плакать захотелось под ее шепот,
сердце его замирало в сладкой истоме; крепко
прижавшись головой
к ее груди, он стиснул ее руками, говоря какие-то невнятные, себе самому неведомые слова…
Прижавшись к материнскому
сердцу и прикрытый сверх одеяла лисьим, атласным, еще приданым салопом, я согрелся, уснул и проснулся на другой день здоровым,
к неописанной радости моей встревоженной матери.
Между тем Юрий и Ольга, которые вышли из монастыря несколько прежде Натальи Сергевны, не захотев ее дожидаться у экипажа и желая воспользоваться душистой прохладой вечера, шли рука об руку по пыльной дороге; чувствуя теплоту девственного тела так близко от своего
сердца, внимая шороху платья, Юрий невольно забылся, он обвил круглый стан Ольги одной рукою и другой отодвинул большой бумажный платок, покрывавший ее голову и плечи, напечатлел жаркий поцелуй на ее круглой шее; она запылала, крепче
прижалась к нему и ускорила шаги, не говоря ни слова… в это время они находились на перекрестке двух дорог, возле большой засохшей от старости ветлы, коей черные сучья резко рисовались на полусветлом небосклоне, еще хранящем последний отблеск запада.
Но мигом она вскочила с места и, вся раскрасневшись, вся в слезах, бросилась мне на шею. Щеки ее были влажны, губки вспухли, как вишенки, локоны рассыпались в беспорядке. Она целовала меня как безумная, целовала мне лицо, глаза, губы, шею, руки; она рыдала как в истерике; я крепко
прижалась к ней, и мы сладко, радостно обнялись, как друзья, как любовники, которые свиделись после долгой разлуки.
Сердце Кати билось так сильно, что я слышала каждый удар.
Проходя в сумраке вечера через кладбище, дети одного с нею возраста
прижимались к старшим провожатым своим, шибко стучало
сердце их: ее же было так покойно, как обыкновенно; она еще старалась отстать от других, спешила полюбоваться памятником, остановившим ее внимание, и тихими уже шагами их догоняла.
Ее щеки то покрывались ярким румянцем при взгляде на красивого Бернгарда, то смертельной бледностью, когда взор ее падал на неуклюжего Доннершварца. Она робко
прижалась к отцу, и
сердце ее билось, как птичка, попавшая в силок.
Ее щеки то покрывались ярким румянцем при взгляде на красивого Бернгарда, то смертельной бледностью, когда взор ее падал на неуклюжего Доннершварца. Она робко
прижалась к отцу и
сердце ее билось, как птичка, попавшаяся в силок.
Уходила на нем
сердце, протерла себе глаза, знать от сна заплыли, и вижу у ямы
прижался к межевому столбу мужичок — седенький, худенький, шапка общипанная.
Она
прижалась к юноше. Листок
Так жмется
к ветке, бурю ожидая.
Стучало
сердце в ней, как молоток,
Уста полураскрытые, пылая,
Шептали что-то. С головы до ног
Она горела. Груди молодые
Как персики являлись наливные
Из-под сорочки… Сашкина рука
По ним бродила медленно, слегка…
Но… есть во мне
к стыдливости вниманье —
И целый час я пропущу в молчанье.
Нет, я мог бы еще многое придумать и раскрасить; мог бы наполнить десять, двадцать страниц описанием Леонова детства; например, как мать была единственным его лексиконом; то есть как она учила его говорить и как он, забывая слова других, замечал и помнил каждое ее слово; как он, зная уже имена всех птичек, которые порхали в их саду и в роще, и всех цветов, которые росли на лугах и в поле, не знал еще, каким именем называют в свете дурных людей и дела их; как развивались первые способности души его; как быстро она вбирала в себя действия внешних предметов, подобно весеннему лужку, жадно впивающему первый весенний дождь; как мысли и чувства рождались в ней, подобно свежей апрельской зелени; сколько раз в день, в минуту нежная родительница целовала его, плакала и благодарила небо; сколько раз и он маленькими своими ручонками обнимал ее,
прижимаясь к ее груди; как голос его тверже и тверже произносил: «Люблю тебя, маменька!» и как
сердце его время от времени чувствовало это живее!
Сердце её сжималось от горькой думы, ей становилось жаль себя и его: она подходила
к нему и, ласково, любовно заглядывая ему в глаза, плотно
прижималась к его груди.
Сердце его рвалось
прижаться к ее
сердцу и страстно в безумном волнении забыться в нем вместе, застучать в лад тою же бурею, тем же порывом неведомой страсти и хоть замереть с ним вместе.
Тут голос его опять пресекся от волнения. Она все крепче, все теплее, горячее
прижималась к нему. Он привстал с места и, уже не сдерживая себя более, разбитый, обессиленный восторгом, упал на колени. Рыдания судорожно, с болью прорвались, наконец, из груди его, и пробившийся прямо из
сердца голос задрожал, как струна, от всей полноты неведомого восторга и блаженства.
Отец и сын не видели друг друга; по-разному тосковали, плакали и радовались их больные
сердца, но было что-то в их чувстве, что сливало воедино
сердца и уничтожало бездонную пропасть, которая отделяет человека от человека и делает его таким одиноким, несчастным и слабым. Отец несознаваемым движением положил руку на шею сына, и голова последнего так же невольно
прижалась к чахоточной груди.
Меня очень поразили и растрогали все эти уходы и заботы обо мне, или уж я был так настроен целым днем, поездкой, лихорадкой; но, прощаясь с нею, я крепко и горячо ее обнял, как самого нежного, как самого близкого друга, и уж тут все впечатления разом прихлынули
к моему ослабевшему
сердцу; я чуть не плакал,
прижавшись к груди ее.